Дежа Вю( Déjà vu)

Бабушка. Безгранично любимый и очень дорогой человек. Жизнь бабушки состоит из отрезков. Отрезок – детство. Отрезок – замужество. Отрезок – арест и советские концлагеря. Отрезок – Сережа. Отрезок – Сережа – до самой смерти. После смерти – небольшой мраморный памятник на клочке земли и память.

— Здравствуй, бабуля, — говорит Сергей Иванович, приходя на могилу.

Шелестят листья, рядом с кладбищем проезжают автомобили, видны городские постройки. Все просто. Отсутствуют поэтичность и пафос романтизма. Да и какой романтизм в повсеместно разбросанных могилах? А на душе спокойно. Нет ярких эмоций и отсутствует тяжесть горя. Может душа бабушки, своей мягкой рукой, как в детстве, успокаивает мятежную душу внука?

Сергей Иванович присаживается на скамейку, закуривает сигарету и рассуждает:

— В принципе, бабуль, все нормально. Жив, относительно здоров. Родители в порядке. Вот женился повторно. Жену – люблю. Правда, с работой незначительные проблемы, но справлюсь.

Годы, смущаясь, летят назад. В пути останавливаются; фиксируют свое прошлое наличие.

Вот Сережа маленький мальчик, в шортах и пистолетиком в руках.

— Бабуль, можно я пойду, погуляю?

— Иди, Сереженька, иди. Только не теряйся.

— Бабуль, а что обедать будем?

— Беляши, сынок. Я состряпаю твои любимые беляши.

Сережа бежит во двор. Рядом, на самодельной клумбе, растут любимые бабушкой, анютины глазки. Цветы подмигивают ребенку своими сиреневыми корзинками. На завалинке греется подушка. На подушке располагаются бабушкины очки. В них очень интересно смотреть на мир. Предметы становятся расплывчатыми и смешными; напоминают сказочные персонажи.

— Глаза испортишь, — ругается бабушка.

— Ну и что, — смеется Сережа.

— Вот вырастешь и будешь плохо видеть.

— А я нескоро вырасту.

В обед Сережа прибегает домой. На столе, в большой тарелке, горой свалены беляши. Такие поджаристые, с мясом в центре, испускающие ароматы детской свободы и бабушкиной доброты.

Сережа хватает беляш, вгрызается в него зубами, аж до самой середины; чувствует мягкую податливость теста и обжигающую сочность мяса. По подбородку стекает жир и капает на рубашку, оставляя масленые пятна.

— Ну и грязнуля ты, Сережа, — бабушка качает головой, надевает очки и рассматривает жирные кляксы.

— Я не грязнуля, я маленький, — смеется Сережа.

— Переодень рубашку, надень чистую, — строго произносит бабушка.

Сережа вбегает в прохладную комнату; на ходу снимает рубашку через голову. Взгляд останавливается на гобелене, изображающем отдыхающего пастуха на фоне разноцветной природы. От гобелена исходят запахи старости, столь не понятной ребенку. Белый фарфоровый слон, с поднятым хоботом, расположился на тумбочке; расставил лапы на белой кружевной салфетке. Часы, тикая, совершают движения стрелками. Железная кровать, с набалдашниками, скрипит пружинами и благодушно потягивается. Муха, хлопая крыльями, совершает бессмысленные перелеты. Мухобойка стонет резиновой площадкой, желая действовать. Пахнет бабушкиным мылом и деревянными стенами. В тайнике, под печкой, спрятан фонарик и разноцветные шарики, от бабушкиных бус. Это дом детства. Верное пристанище уставшей души.

…Вечером, бабушка и внук, направляются в гости, к родове. В шумном доме, в разных направлениях, двигаются тетушки. Дядюшка, в единственном числе, чмокая, спит в кресле. Пьют чай, из блюдечек, с сахаром в прикуску. Хлюпают, ахают, хрустят, переговариваются, затягиваясь ароматами дыма. Сереже скучно. Он сидит на стуле, болтает ногами и смотрит в окно. Через стекло виден двор, собака Дружок и дядюшкин мотоцикл. Напившись чаю, тетушки направляются в гостиную. Дядюшка, чмокая, просыпается. Бессмысленно осматривает окружающих и, чмокая, вновь засыпает. Теперь уже с храпом. Тетушки оживленно обсуждают текущие события…

***

…Годы, резво пробежали отрезок пути от пункта А до пункта В и остановились. Сережа – подросток лет четырнадцати. Шорты сменились брюками из джинсовой ткани. В руках – спичечный коробок и складной ножик.

— Бабуль, можно я пойду, погуляю.

— Иди, сынок, только не задерживайся.

— Бабуль, а что у нас будет на обед?

— Твои любимые беляши, Сереженька.

Анютины глазки, в клумбе, подмигивают сиреневыми корзинками. На завалинке греются бабушкины очки. В них интересно смотреть на мир. Предметы искажаются и напоминают смешно – измененных одноклассников.

— Сережа, зрение испортишь, — повторяет бабушка.

— Да фиг с ним, со зрением. Главное – интересно. Прикольно.

На обед, соблюдая требования голода, Сережа приходит домой. На столе, в сенях, в огромной тарелке дрыхнут беляши. Ждут своего, голодно- пригодного часа. Сережа хватает беляш и заталкивает его, практически полностью, в рот. Время не изменило вкус продукта. Только тесто местами обгорело и мясо, в центре, сыровато. По подбородку стекает жир. Капает на рубашку.

— Ну и грязнуля, ты сынок. Иди, переоденься.

— Лень, бабуль. Фиг с ним, с пятном. Меня ребята ждут.

— Подождут. Я тебя с грязным пятном гулять не пущу.

Сережа неохотно заходит в комнату. Расстегивает рубашку и бросает ее на стул.

Слон, на тумбочке, блестит и не стареет. Гобелен потускнел, местами износился, но пастух продолжает отдыхать на фоне разноцветной природы. Железная кровать несколько прогнулась

и, местами, жалобно обнажила ржавеющие пружины. Часы тикают, отсчитывая время. Муха продолжает летать, уклоняясь от мухобойки.

Комната дополнилась проигрывателем для пластинок и фотографиями Битлов. Одиноко висит портрет Хаменгуэля. Умные глаза черно – белого цвета. В тайнике, под печкой, у Сережи хранится пачка сигарет. Здесь же лежит, завернутая в бумагу, фотография порнографического характера.

Вечером, внук с бабушкой, направляются в гости, к родове. Тетушки бегают по комнатам, задевая стулья и спотыкаясь. Дядюшка, громко храпя, спит в кресле. Пьют чай. Сереже скучно. Он выходит во двор и выкуривает, в туалете, подряд две сигареты. Закусывает семечками, чтоб не пахло. Выходит на улицу. Разглядывает, проходящих мимо, восхитительных девушек. Радуют оголенные ноги и вырезы на груди. Симпатичные эротические сцены носятся в голове. Хочется целоваться и лапать молодое девичье тело.

***

Годы, набирают скорость и останавливаются на отметке девятнадцать. Девятнадцать лет. Сережа – студент второго курса медицинского института. Брюки из джинсовой ткани сгнили в городской помойке, войдя в процесс круговорота вещей в природе. Настоящие американские джинсы облегают бедра юноши. В руках – сумка с учебниками и аккуратно сложенным, бабушкой, белым халатом.

— Бабуль, я в институт.

— Только не задерживайся.

— Бабуль, а что у нас на обед?

— Твои любимые беляши, сынок.

Анютины глазки провожают Сережу сиреневыми корзинками. На завалинке лежат бабушкины очки. В них интересно смотреть на мир. Предметы искажаются, и многочисленные преподаватели становятся беззащитными; легко ранимыми.

— Глаза испортишь, Сережа.

— Вылечусь, бабуль. В институте научат.

После занятий, в сенях, Сережу ждут свежие беляши. Аппетитные, похожие друг на друга, они, теплеют от своей вкусовой, белково – липидно-углеводной пригодности. Сережа хватает беляш и откусывает огромный кусок. Жир капает на рубашку.

— Ну и грязнуля ты, сынок. Иди, смени рубашку.

— Угу, — соглашается Сережа.

Белила, в комнате, местами опали, обнажив стесняющееся дерево. Слон, как верный старослужащий, сохраняет осанку. Гобелен местами стерся, изуродовав лицо отдыхающего пастуха до неузнаваемости. Гобеленовая природа поблекла, превращая зеленую траву в бесформенную выцветшую кучу. Часы тикают, опаздывая минут на пятнадцать. Муха дохнет на липкой ленте.

Рядом со слоном, на тумбочке, валяется желтый череп. Белая салфетка знатно выделяет красный анатомический атлас. Железная кровать умирает; оставляет пружинное завещание. В тайнике, под печкой, греется початая бутылка водки. Рядом отдыхает засохший огурец.

— Пойдем, сходим сегодня вечером, в гости к моим сестрам, — просит бабушка.

— Хорошо, только девушку мою возьмем с собой.

Тетушки, смиренно, расползлись по комнатам. Дядюшкино кресло одиноко торчит в углу гостиной. Оно осиротело. Дядюшка умер, оставив после себя добрую память и вмятину от заднего места на обшивке из алькантара. Все собираются пить чай. Сереже с девушкой скупо наливают водки.

— Ваше здоровье, — поднимает рюмку Сережа.

Тетушки пугливо прячут глаза. Бабушка сердито качает головой, но не вмешивается. Сереже скучно.

— Пойдем, погуляем, — говорит Сережа своей девушке.

На улице Сережа закуривает и заходит в соседний магазин.

— Четвертинку, пожалуйста. И плавленый сырок.

Во дворе у студента припасен стакан.

— Будешь? — предлагает водку Сергей своей девушке.

— Буду, — отвечает девушка и залпом опрокидывает алкогольную дозу.

Выпив, молодые люди целуются, и Сережа лапает молодые груди…

***

Стоп. Годы летят, бегут, несутся; ошалело выпячивают свою годность.

Сереже тридцать девять. Срок. Он уважаемый человек. Хирург. Заведует отделением. Разведен. Одет в дорогой костюм. Имеется итальянский галстук и английская рубашка. В его руках ключи от машины.

— Бабуль, я на работу.

— Только не задерживайся.

— Что у нас сегодня на обед?

— Твои любимые беляши, Сереженька.

На столе, на кухне лежат бабушкины очки. Рядом лежат очки Сергея Ивановича. В них интересно смотреть на мир. Люди становятся резкими; отчетливо видны все их недостатки.

Вечером, после работы, Сергей Иванович забегает на кухню. Хватает беляш. Вкусный, но жирный. Надо следить за холестерином. Жир капает с подбородка. На рубашку.

— Какой ты грязнуля, сынок. Иди, переоденься.

— Что ты во все вмешиваешься? Моя рубашка. Может быть, мне нравятся жирные пятна?

Сережа направляется в большую комнату. Это его московская квартира. Вместо гобелена на стене висит жидкокристаллический телевизор. Гобелен стерли годы. Он умер в Сибири, в доме детства. Дом тоже умер. Безжизненный, он простоял несколько лет без хозяев, затосковал и сгнил. В доме сгнили и слон, и тайник с засохшим огурцом, и помнящие запахи бабушкиного мыла, стены. Просто память отматериализовала умершие вещи; сделала их принудительно вечными.

— Как там моя сестра? Давно писем не получала, — бабушка вздыхает и тяжело присаживается на стул.

Множественное число стало единственным. Единственная, живая и здравствующая. Сережа больше не увидит тетушек. Единственная, живая и здравствующая тоже умерла. Бывает…

***

…Вновь кладбище. Мраморный памятник. Простая скамейка зеленого цвета. Сергей Иванович докуривает сигарету, берет другую.

— Вот такие дела, бабуль. Плохо мне без тебя. Одиноко.

Городские постройки вежливо хранят молчание. Деревья – одиночки играют с ветром, улавливая листьями свежесть. По траве бегает черный жук. Муравьи суетливо расправляются с засохшими предметами.

— Пошел я. Скоро опять приеду, — Сергей Иванович поправляет любимые бабушкой гвоздики

и, выпрямившись, идет, осматривая памятники чужим людям, внимательно вглядываясь в дату рождения и дату смерти…

Дома Сергей Иванович открывает холодильник и достает тарелку с холодными беляшами, приготовленными мамой…


Понравился рассказ? — Поддержи автора!

Выберите один из вариантов перевода в форме ниже, введите сумму и нажмите кнопку «Поддержать»:

 — для перевода с карты

 — для перевода со счёта мобильного телефона

 — для перевода с помощью Яндекс-денег

Оставить комментарий